«Моя строка стремится к острой точке…» — новости культуры

Пятисотстраничная книга Юрия Кобрина «В молчанье и в звучанье!», приуроченная к 80-летию поэта, вышла в конце прошлого года в Вильнюсе, а уже в мартовском (№41) номере ежеквартального литературно-публицистического журнала «Эмигрантская лира», издаваемого в Бельгии, была опубликована рецензия известного московского поэта и критика Александра Карпенко, которая и предлагается читателям «Обзора». Поэзия границ не признаёт!

О чём бы ни писал Юрий Коб­рин, его муза всегда энергична. Юрий прошёл в русской литературе большой, плодотворный и насыщенный событиями путь. Был у него в жизни и «чеховский» опыт: Кобрин в юности жил и работал на Сахалине, перепробовал множество профессий. Но с шестидесятых годов судьба поэта крепко связана с Вильнюсом, где у него вышли первые книги. Кобрин начинал свою литературную деятельность ещё при жизни Анны Ахматовой. Дружил с Арсением Тарковским, который дал ему рекомендацию в Союз писателей. Лично общался с Беллой Ахмадулиной, Булатом Окуджавой, Робертом Рождественским, Давидом Самойловым, Иосифом Бродским и многими другими нашими классиками. Перевёл на русский язык огромное количество стихов литовских поэтов, за что они ему очень благодарны. В свою очередь, литовцы с удовольствием переводили стихи Юрия. Эдуардас Межелайтис, в частности, писал: «Стихи Юрия Кобрина разно­образны без пестроты, современны без модности и старомодны без снобизма».

«В молчанье и в звучанье!» – книга «переизбранной» лирики Юрия. Автор пересматривает избранные стихи прошлых лет и делает в этом списке небольшие корректировки. Известно, что отношение автора к собственным стихам, даже очень хорошим, может несколько раз меняться на протяжении жизни. Итоговая книга поэта не только даёт полное представление о его творчестве, но и воскрешает в памяти преодолённые нами испытания, такие как распад СССР. «Что дворцы и что власть?.. С молотка / ведь шестую часть света пустили! / И безвольною стала рука / обессилевшей мозгом России. / Всем вот этим прикажешь владеть, / править сонмом подонков и выжиг? / Знаешь, лучше тогда умереть, / если жить для того, чтобы выжить». И таких строк с историческим экскурсом у Юрия Кобрина немало. «Самоубийцы – дни мои – летят», – с горечью констатирует поэт. Кобрин – эмигрант наоборот. Он остался в городе, в котором долгое время жил и работал. Эмигрировала страна, а человек, гражданин этой страны, – остался на своём месте. «Не получилось жить, чтоб «смертью смерть поправ». / Трепались о правах, свободе, честности. / Где СССР? Он без вести пропал, / погиб без боя в неизвестной местности». Осознав всю бездарность такого государственного исхода, поэт, тем не менее, признаётся: «Я один из твоих осколков, / дорогой Советский Союз».

Судьба Юрия двойственна: преодолев полосу отчуждения, между молчанием и звучанием, он обрёл своё истинное лицо. Поэт ощущает одновременно и отстранённость от современной жизни, и сопричастность ей: «Я в городе ничей… / Постыдно быть в нём вашим. / Бессонница ночей – дань мёртвым дням вчерашним. / Забвения вода / угомонит едва ли… / И я вернусь сюда / таким, каким не знали». Книга «В молчанье и в звучанье!» выстрадана автором концептуально. Он апеллирует к знаменитому стихотворению Тютчева «Silentium»: «Молчи скрывайся и таи…». Что это – отшельничество? Изгнанничество? Одиночество поэта, невозможность присоединиться к державной линии как Литвы, так и России. Великодержавность плохо согласуется с поэзией. Выручает стоицизм: «Терпенью учусь у травы, у вола», – в этих строчках Юрия Кобрина слышится фетовское «учись у них – у дуба, у берёзы».

READ  Жители трех континентов увлеклись русским языком | Победа РФ

«Писать стихи в себе, не выносить на лист… / Такое вот внутри я вырастил искусство. / Сомнителен мне тот, кто всякий день речист; / всё правильно в словах, а скребани их – пусто. / Писать стихи в себе и паузу держать, / да так, чтоб над тобой хрусталик в люстре треснул, /

и осознать тщету и брение держав – / они тебе, ты им – вдвойне неинтересны. / Гражданствовать к кому? К подкладливым и к тем, / кто их всегда имел и в праздники, и в будни? / Когда попал, мин херц, под шестерни систем, / silentium храни… Страшней молчанье будет! /

А паузу держать и пять, и десять лет / учился, рот зажав, чтоб не сорвался с уст вой. / Но снизошёл с небес луч, несказанный свет / на мной взращённое безмолвное искусство».

Первая изданная в Вильнюсе книга поэта

Бросается в глаза уникальность стиля письма вильнюсского поэта. Во многих стихах он «обрывает» силлабо-тонику, и вместо стандартного поэтического размера у Юрия Кобрина получается «взвихренный» дольник, лексически богатая, взволнованная неплавность речи, насыщенная авторскими неологизмами. Любой поэтический стиль, если копнуть поглубже, носит синтетический характер и зеркально отражает личность творца. Складывается впечатление, что Юрий сознательно предпочитает напевной музыкальности стихотворений – энергичность звукоизвлечения. Парадоксальность мышления Кобрина заключается в одновременном притягивании к себе диаметрально противоположного. Удивительно, но любимыми поэтами Юрия являются такие совершенно разные по духу и наполнению классики русской литературы, как Пушкин и Бродский. Чтобы полюбить противоположные начала, наверное, нужно самому иметь их в душе. Есть у Юрия замечательное стихотворение, где он говорит о том, что его творческий почерк сложно «подделать»: «Минус по Цельсию брод сковал, / лёд подловат, однако… / Бесстрашно пишут под Бродского, / страшно под Пастернака. / Синтаксис, рифмы строчек / брошу вам для затравки. / Мой неудобный почерк / не поддаётся правке».

Краткость – ещё одна сестра таланта Юрия Кобрина. Поэту одинаково хорошо удаются и длинные стихотворения, и короткие, близкие к афоризмам. Он посвятил в новой книге кратким изречениям целый раздел – «Максимы». Но и помимо «максим» в книге «переизбранного» много других четверостиший. Поэт виртуозно владеет этим непростым жанром. Например, он пишет: «Ничему не научают пастыри, и вода в облацех темна… С воплем: «Бей жидовствующих, пасти рви!» Уличная православствует шпана». В четырёх строчках поэт успел удивить нестандартной рифмой «пастыри – пасти рви» и парой авторских неологизмов. Виновата ли церковь в творящихся мракобесиях? И да, и нет. Очень странно, что церковь, призванная служить миру, превращается порой в чисто политическую организацию, ратует за кровопролитие. Мы видим это собственными глазами. Религия, безусловно, смиряет страсти, но пороки порой берут верх над добрыми намерениями.

READ  Новозыбковчанка Мария Бурыкина, кроме усидчивости, обладает способностями к изучению языков

Юрий Кобрин убедителен не только в философских, но и в социальных и гражданских стихотворениях. Юрий – пример человека неравнодушного, волнующегося за судьбы мира. Его лирика клокочет, как магма, бьётся в силках стихотворных размеров, пытаясь разрешить проблемы бытия. Никуда не уехав, поэт после распада СССР вынужден жить за границей. Частично, конечно, он ассимилирован с литовской жизнью, поскольку прожил там больше шестидесяти лет. «Нету в паспортах у нас отчества, / и отечество вдалеке, / и на старости в одиночестве / доживаем на сквозняке». «Не вскрывайте Пандоры ящик, / наломаете снова дров, / чтоб иметь друзей в настоящем, / не ищите в прошлом врагов». Мне показалось, что в стихах Юрий Кобрин жёстче и бескомпромисснее, нежели в реальной жизни, в общении с друзьями. Возможно, «виной» тому его интеллигентность и дружеское расположение к товарищам по перу.

Широко представлена в книге пушкинская тема. Юрий Кобрин – инициатор создания нового памятника Пушкину в Литве, поэтому для него Александр Сергеевич – это не только слово, но и дело. Безусловно, все русские писатели чтят Пушкина. Но Юрий Кобрин переживает судьбу поэта очень близко к сердцу, как личную трагедию. Как вещий Олег принял смерть от своего коня, так Пушкин фактически погиб из-за своей жены. Есть какая-то загадка в том, что гений и умница выбрал себе супругу выдающейся красоты, но ни в чём себе не равную. «А Пушкин знал, – пустышка Натали. / После него к ней не проявит интереса / никто, когда не встать под пистолет Дантеса, / женатого на «ручке от метлы». / Беременной тщеславной Натали, / кормящей толстой, ей ли до измены? / Но сплетни – дура! – проникают в стены / и эхом отзываются, как «пли!». / Да, Пушкин знал: в казарму Натали / кавалергардскую пошла для интереса… / Зачем она бисексуального Дантеса /жалела, не сказала: «Отвали!»? / И Пушкин знал, что если с Натали / делить до старости придётся век суровый, / стихам – звездец… Они бы не смогли /рождаться рядом с бывшей Гончаровой». Это и есть феномен русской поэзии. В другом своём стихотворении Юрий подробно нам его разъясняет. «Что такое русская поэзия? / Это каждый день ступать по лезвию, / властвовать собой и знать безумие, / айсберг расплавлять в жерле Везувия! / А ещё – высокое смирение и гордыни дерзкое сомнение, / противленье Богу, с сердцем битва, / а в конце – раскаянье, молитва».

READ  К юбилею здания солдатской казармы подготовили выставку

Кобрин любит не только поэзию, но и самих поэтов. У него есть масса посвящений нашим классикам. Вот, например, посвящение Лермонтову: «За выпад шпажный лермонтовской лиры / кто из друзей его не осуждал? / Мишель гармонии искал в подлунном мире / и, не найдя, мишенью став, упал…». Юрий Кобрин и сам, по-лермонтовски, делает порой «шпажные выпады» и нисколько об этом не жалеет. «Моя строка стремится к острой точке», – пишет Кобрин в стихотворении «Милосердие».

Немного жаль, что в новой книге не так много лирических стихотворений. В основном это ранняя любовная лирика, представленная во второй половине книги. Иногда, правда, лирические строки служат у Юрия Кобрина преамбулой к гражданским стихам: «Рождественская ночь, так что же горько мне?.. / Звезда стекла с окна и со стекла струится, / свеча оплывшая – от капельки на дне / бокала на столе – бросает тень на лица». («Декабрьские стихи»).

В новой книге представлены также эссе о встречах с Арсением Тарковским.

Читателям будет небезынтересно послушать из первых уст в пересказе Юрия Кобрина историю о том, как Арсений Александрович переводил с грузинского стихи Иосифа Джугашвили, о его романтической встрече с Мариной Цветаевой. Молодой Юрий Кобрин побоялся тогда задать Арсению Тарковскому мучивший его вопрос: «Откуда черпала неизбывность нерастраченных чувств Марина, когда не отмолен был крестный путь трагически канувшего в небытие Сергея Эфрона?». А сегодня я уже могу ответить Юрию за Арсения: НКВД не докладывал родственникам своих жертв о том, что этих больше нет. Поэтому на момент встречи с Тарковским осенью 1940 года Марина попросту ничего об этом не знала. И, как всякий нормальный человек, жила надеждой на лучшее.

А завершается книга нравственной максимой от Арсения Тарковского и Юрия Кобрина, которую я с удовольствием процитирую: «Не бойтесь не подавать подлецам и предателям руки. Живите в ладу с собой, но не страшитесь наживать врагов. Если у вас их нет – вы людям безразличны, то есть не существуете. Не давайте себе поблажки: поэт только тогда поэт, когда не уступает ни в чём ни себе, ни давлению извне».


Опубликовано

в

,

от

Метки:

Комментарии

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

StakeOnline Casino